на первую страницу 

к антологии

 

ЖОРЫ БАЛЬДЫШИ И НЕМНОГО ПОЭЗИЯ

 

егорий бальдыш (е.бальдыш, е.баух, э.баллер – запоминающиеся имена… членов совписа)

 

“прошлым летом в мариенбаде или баден-бадене…”

 

эпиграф, поправкой к собственной антологии:

 

БАЛЬДЫШИ И ТАЛУНТИСЫ, ДЕТЕКТИВЩИКИ-ФАНТАСТЫ

(“это бальдыш или балдуччи…”; ненаписанное)

 

“С Талунтисом же я потом пил у Нинки Прокофьевой, дочки Александра Андреича, куда меня занесло, и потом бегал и кричал: "Братцы, плюйте мне в рожу! Я с Талунтисом пил!" И стоим мы как-то с Бобом и Юриком в Союзе писателей, подходит Талунтис. Боб меланхолично говорит: "Талунтис идет. И без намордника." Юрик, с ужасом, оборачиваясь, в голос: "Как без намордника?!!" Талунтис шарахнулся.”

http://kkk-bluelagoon.ru/tom5a/zub_golofast.htm

 

… впрочем, был это не Талунтис, а вовсе даже – Жора Бальдыш, тоже фантаст (и по сю)

вечно я всё (и всех) путаю, в особливости – членов союза: на одно лицо они, точнее – морду, по которой почему-то не бьют, а – печатают (и по сю)

(перечитывая, 14 декабря 2005)

 

… но тогда надлежит – и о бальдыше…

 

“… Пито же было в 60-61-м вовсе даже с дочкой оффициала, Нинкой (при участии Жоры Бальдыша, правой руки Талунтиса-и-Воеводина, громивших нас в 59-м за стенгазету биофака “Зуб”) – о дочке Прокофьева мне рассказывали, что она ушла из дому, насмотревшись, как в блокаду папочка жрал за столом ложками икру, у Жданова…”

(примечания к кривулину, см. Ант., где?)

 

“... всё уже написано, девушка, записано и переписано, издавать это надо, а не новое писать...”

 

“И потому человечество жаждет одного, если прямо смотреть в глаза истине, – полного отсутствия страданий, небытия, нирваны... А алкоголизм, наркомания, поиски всяких других суррогатов забвения, коими является любовь и опосредованно – искусство?”

(Георгий Бальдыш, “Я убил смерть”, в сб. “Белый камень Эрдени”, Лениздат, 1982, стр. 275)

 

... Боб Безменов (задумчиво) – Бальдыш... И без намордника...

Юрик Климов (вскакивая) – Как без намордника?!...

Оторопевший Жора Бальдыш попятился...

(Конец 1959, в кулуарах Союза писателей)

 

... Жора был правой рукой Талунтиса (который “и Воеводин”), они доставали нас от обкома партии, ГБ и СП по поводу выпуска стенной газеты “Зуб”, биофак ЛГУ, конец 59-го...

где-то в антологии описано...

Боб Безменов – отец Борис, Юрик Климов умер несколько лет назад в автобусе, Молот адвокатствует в Нью-Йорке и печатает испоганненые Б.Останиным свои переводы Беккета и Роб-Грийе (в совке), я сижу, завален снегом в Лордвилле, судьба остальных авторов “Зуба” неизвестна...

да из остальных и был-то только зиц-редактор, урино-террорист Борис Никандрович Соков, чей младший братик, похоже, служил в ГБ... (см. Ант., том 4Б?, 5А, 5Б, и где-то ещё)…”

(“писмо на деревню девушке…”, 1997-????; неопубл.)

 

… бальдыши возникают у меня почему-то повсюду:

   “... институт-то был ветеринарный.

   Меня пригласили сюда после окончания биофака. Пригласил бывший университетский аспирант Володя Зайцев: он кончал аспирантуру, когда я еще учился на третьем курсе...”

(бальдыш, “Я убил смерть”, ибид., стр. 288)

– связь бальдыша с биологией началась, несомненно, с нас...

 

Приложением идут:

 

НИТИТЯЖИ И БЁДРА ЖОРЫ БАЛЬДЫША

(концепт в память далёкого 1959 года)

 

“поясок раздваивался. его растаскивали в разные стороны нити-тяжи.”

(жора бальдыш, в сб. “белый камень эрдени”, лениздат, 1982, стр. 282)

 

“разде<не>тся или нет?”

(ибид.)

 

“она непременно поднимет подол и смотрит – а не видно ли?...”

(ибид., стр. 323)

 

“начинает затухать половая железа”

(ибид. 334)

 

“импотенция, деменция”

(ибид. 345)

 

“она отстранилась, подоткнула подол, обнажив упругие бедра, и, расставив ноги, стала...”

(ибид. 348)

 

“мне оставалось лишь взирать на ее дерзко покачивающиеся бедра”

(ибид. 349)

 

ИШЕМИЧЕСКАЯ МЫШЬ БАЛЬДЫША

 

“немало прошло времени, пока мне удалось сголографировать мышь когерентным лучом в коллоиде биомассы...”

(ибид., стр. 343)

 

“и засыпает, посвистывая, как мышь”

(312)

 

“но я остался со своим мышем”

(337)

 

“А ведь это твоя мышь!”

(395)

 

/27 февраля 1998/

(из поэмы «сирены», 1996-????; неопубл.)

 

 

2. “ОСНОВНОЙ ТЕКСТ

 

… имеет быть также (“не оставлять же чертям-буфетикам!”, как говаривала моя покойная 4-я супруга, н.в.казимирова):

 

ТРИПТИХ Г.Г. ИМ. СВ. КАСЬЯНА

(с послесловием “не для публикации” и возможным комментарием)

 

1. МАРШАДА О ДАМСКИХ ШТАНАХ

    ЦВЕТА КРАСНОГО ЗНАМЕНИ

 

                           жоре бальдышу, г.г. и ш.д.

 

на расчалку пустим штаны (*)

те рычащие от шпаны

ридикюлем твоим опушённым

с внешней лишь стороны

 

внутрь же красная мягкая юфть

и мясною начинкою муфт

всё равно получается люфт

погружаясь (в тебя) во тьму

 

и не суть что мерцает сосуд

красотой каковую сосут

коль в урочище карасу

невпротык карасю (кюрасао?)

 

сковородкой ныряет сазан

отворяется девы сезам

и всплывает со дна сом с усам

путаясь в дамских трусах

 

ах семёновна в скотском пруду

во замшелом степном ставке

в стороне от весёлых подруг

станом томным на выставке

 

лактионов и мухина врозь

параллельно взлетают в высь

и сочится жирная слизь

там где выщипан весь ворс

 

и в ширинку свою матрос

смело бросит гранату ( – взрыв! – )

пятачком пучок её взрыв

заходясь до мордас

 

только морделю в морду ту

не мордвин а морковный сок

в паспарту на посту в порту

заходя в полутёмный бокс

 

там реакцию вам пирке

на пипирке проверят враз

совершая кульбит (пируэт)

мня грудей посиневший воск

 

сытым оком в окно кося

сосунком молока прося

на ложбинку посеешь проса

разом два воспрянут гуся

 

и петроний патрицию вскрыв

наливные луга междунож

всё посеяно вкривь и вкось

башлыком вершин машуком

 

а ошую лобковая вошь

колобком живота катясь

заползает в зашитый шов

лиловатых (зольдатен) кальсон

 

эти бельма ячменных век

это в лоне клюя пшено

это лох (ядовитый вех)

полушарьям твоим шепнёт

 

в полушалке твоих забот

в кушаке где зашит кысмет

и грузин кучеряв зобат

закусивши чачу хамсой

 

и муругие пёсьи бока

в самолёте линяют пока

лоб равно и лобок покат

на полу (полубак) кабака

 

на закуску твои штаны

яркоалые как зюганов

ты стыдясь в телефон шепни

перед ним передком заголяясь

 

а в распялке пребудя бди

на болтунью сухих яиц

и китового уса ободья

обойдя не журысь не доись

 

так обыденно это лицо

и уста ли поют сулико

и в глаза треща стрекоза

вся больна скарлатиной

 

словно корюшка сея корь

огурцом пропахши невой

вылезает синюшный коготь

кровью капля венозной

 

голова моя машет ушми

ты в корсаж полушарья ужми

поднимая роброны и фижмы

не маши (ниже не) не мешай

 

это бальдыш или балдуччи

по которому ты больна

закуси сырою бодягой

охренев (пардон) с бодуна

 

но обратно надев штаны

преотвартно тебе (не суть)

все промаслены шатуны

это нос провалился в наст

 

стереоскопически зря

две арбузные дыни тыкв

ты скормила котам сизаря

эту вязь словесную выткав

 

это в лоно который воткнут

это вновь намотав на ватку

это тонны влитые в окна

утомляют тебя не вякнув

 

сев на сивого сверху вниз

смело шпоры в бока вонзив

и конец синеватый свис

и позыв (половой) не возник

 

это узник глядит в окно

скрыто каменною стеной

тихой паркой спряв волокно

на покров твой волосяной

 

на упругие эти штаны

в коих лядвеи полных лон

полулуньем двояких лун

на мешках тишины

 

пишет шопотом пошта сия

две реки в верховьях слиясь

и одна названьем оять

а другая сися

 

и корпит подобно ткачу

над твоим междуножьем танчук

и глядят в ту щель гек и чук

как там каплет тягучая

 

в тигле злато сгорает в золу

где дырявая щель в полу

он тебя невпротык разозлит

взяв уздечку в полу

 

скачет по небу бледный конь

инок молча стоит в углу

он уже не чувствует ног

как щегол в столярном клею

 

так начав со штанов мелочась

борзой псицей взлетев в небеса

на колу качалось мочало

тщась пужать бесенят

 

сытень стыдесный желтогуз

в животе узкоглазый цепень

ты взлетаешь прохладной цаплей

к яркоалому солнца желтку

 

и слетают с тебя штаны

мокрым облачком оболочкой

обнажаются шатуны

и большое меж них многоточье

 

и взмывая в небо неся

своё тело в размахе крыльев

всё равно на земле нельзя

кувыркаясь крутясь курлыкая

 

упадая хлебною коркою

и вороной варёной каркая

 

2.

 

вся ты мокрая вся ты маркая

улетаешь почтовой маркою

 

утолив мою плоть морокою

(я по-басурмански маракую)      (клюев)

топором зелёной морковкою

и по тыковке и по маковке

 

очищаю тебя как луковку

но не ты от соку заплакала

сто одёжек с одной заплаткою

где-то там где-то сбоку около

 

я алкаю тебя одинаково

допускаю оно одноактово

ты отмахивалась и отнекивалась

но не отторгалась однако

 

и штаны твои цвета макового

не мохеровые не махровые

что моршанскою пахли махоркой

обнажая злой зад макаки

 

и торчали клыки кулаками

и кулик голозадый плакал

обнижая штаны в канкане

поднимая страстей накал

 

и садясь равнодушно на кол

если сокол оком покнокал

лихо колокол в церкви звякал

и яйцо об яйцо он кокал

 

а штаны наполнялись облаком

и смотрели из прорези оком

и кого-то тащили волоком

и галдели голодным волком

 

я алкал а оно головкою

утешалось иголкой ловкою

занимаясь вотще возгонкой

и повякивая и повизгивая             (и пованивая)

 

эти визги из писки девичьей

это виски на самом донышке

излагая кодом двоичным

нынче с дрожью а завтра дондеже

 

одуванчиком жёлтым салатным

с крепким уксусом паче оцетом

две души живя неслиянно

оцелотом отитью оцупом

 

два шиша мохнатых и с кисточкой

две луны на одном окоёме

а сначала покажется кисленько

лунноликой в проёме оконном

 

и витрины взглядом окидывая

и боа эти плечи окутывая

окулиста с тоскою огульной

охуев и охульно охаяв

 

ох и ох и ха – а в штанах труха

турухтан трубит на болотах

что же кутать вам эти мхи в меха

если хохотно и неохота

 

но зато в ночи широка тахта

знай мечи бисера и стольники

оклахомы от далеко ухта

а на столике джин и с тоником

 

и штаны твои широки как мир

и в ширинке червь не шевелится

и шальвар твоих кошениль кашмир

и на кошер клошар нашанелится

 

о седло протёрта промежность вся

мех горжетки вылизан налысо

и нагой клюкой на луке вися

таковую смазала салом

 

и салям тебе и шолом тебе

и салями вместо и запросто

забиваешь ты порох шомполом

дуло смотрит в тёмные заросли

 

только бах и бух между полных двух

и на треть уходит в монокль твой

и парит над полом тяжёлый дух

реставрация монополия

 

3.

 

а как же санкюлоты

гуляли без штанов

и громкие салюты

звучали над шатле

 

мадам без них свобода

на баррикадах гнев

и вытекают воды

в ночи из юных дев

 

а также адамиты

презрев господень стыд

казали анемонами

и чрево и сосцы

 

и даже хилый кафка

однажды был нудист

он жопой сев на кафель

дивился на уды

 

и аз явясь гольцшмидтом

на бурлюковый бал

пред дамы голышами

условность колебал

 

но две придя наяды

на брег моей реки

меняли сплошь наряды

от тела далеки

 

они не мя алкали

а токмо тишины

и в оной возникали

торжественно штаны

 

не могши оных снять с них

о как они мощны

и по ночам мне снятся

не груди а штаны

 

оне в ночи сияют

штаны штаны штаны

 

/27 февраля 1998/

 

* (см. О.Воронин, “Нет, не другие”, “Искатель” №2, 1983, стр. 15)

 

 

2. ДЕРКЕТО В САЯНАХ

    ИЛИ РАЗМНОЖЕНИЕ ФИГОЙ

 

                  ю.медведеву и медведеву ю.,

                  г.г. и ш.д., деркето

 

и грязный финик финикийца

тебя красавица касался

он цвета выпавших фекалиев

но в обрамлении кос алых

 

под ним свисали два кокоса

морщинисты и волосаты

и ноги выгнуты в колёса*

и длани мощными веслами

 

в сицилии столь плодородной

что сам платон откинув плоти

таблицею периодической

в аттический вползая портик

 

в сибирской трое что близ лены

в раскопанном холме мунгалов

лежали кости исполинов             (по блаватской)

скупыми веками моргая

 

и лунный календарь на бивне

в зияньи пасти корифеев

близ топозёрския обитель

увенчан ордером коринфским

 

меж бухтарминской и уймонской

долин твой путь излишне долог

пищух и сусликов чумою

крепись кишечником геолог

 

для неотложных нужд и пеней

гунявый гунн но днесь царь дакии

услышишь ты глухое пенье

сильванов с сильфами двояких

 

тиран ослепший дионисий

сначала он летал без крыльев

сияя плоскостопым диском

над известковыми карьерами

 

в гробницах цац лесная арфа

поёт о баден нихт ферботен

и вылощен глазурью фарфор

собой являя петроглифы

 

се в древних житиях и жилах

смешались дайки c батолиты

в холмах внутре таящих шило

под грудечашием батиста

 

грядёт разором беловодье

над неба круглого рекою

напрасно отлитой болванкой

сиречь блаватскою рекомой

 

ал-идриси ибн-хаукалем

описаны долины эти

меж гор саянских и хакасских

в туве с детвой резвятся йети

 

вещунья за море летала

вороной враном обернувшись

над сапожком всея италии

роскошным оберманекеном

 

резцами в римских катакомбах

описаны событья втуне

и в тунике грядёт камбаба

дабы закончить путь в уитни

 

но финики тобой сосомы

обряд деркето аштарота

в семь ожерелий в ряд сосцами

теснятся груди словно шпроты

 

зады словно зобы свисают

сверкают белоснежно зубы

маня полотнами сислея

зане преданизольны убо

 

и финик веник финикийца

в тебя не вникнув искривлялся

и фаллос в фокусе двоился

и фигу-с высекал искрою

 

блестя молочною икрою

к нему спешила дева мая

цирцею обозвав киркою

тем мужеложца донимая

 

из чрева финик вынимая

 

2.

 

она спешила вид полянок

её не радовал лишь блато

сирена волдырём поята

в ночи горела как табло

 

но мох утешен вешен пышен

горят в нём звёзды голубики

соцветья крупноплодной пижмы

цвели роскошным гобеленом

 

под ним пылая ледниками

моря морен простерты крылья

махали птицы плавниками

клюя замшелые коренья

 

и туша мыши что приманкой

являлась для но не едома

взрывались гнёзда пиромахией

и брагой полнилась ендова

 

соснора клычет под сосною

сося замшелый финик страсти

и лёссом почвой наносною

кривляясь уползает сатир

 

меж блат морен и плывуна

грядёт багряная жена

на ней надет передник с оком

она полна телесным соком

 

меж двух древес висяща в чаще

она издаст свой клич рычащий

и сочленений рычаги

собой заменят рогачи

 

в пещи что раскалённым углем

в ночи что мглою коротка

сокрыв лицо своё под куколем

она родит два колобка

 

и на лобке пушок не молкнул

молекулы её красот

она присев свершает микву

а он копнул её кайлой

 

деркето (возглас): ой!

 

3.

 

на месте леса был ольшаник

и в камыше таился лось

и как кабан он был ошмален

и рог трубил охотный лов

 

бежали звери птицы рыбы

летели искры писки свист

и над землёй подобьем глыбы

рог мамонта ногою свис

 

копьё вспахало поле шкуры

был кремень остр и бег был быстр

и челн замшелого ушкуя

вливался в днестр вливался в истр

 

над ним виясь порхали стрелы

стрелок был одноглаз но бодр

ольшанки мшанками пестрели

и лысый хвост свой нёс бобёр

 

в оплешье касл зиял двуперстно

стремясь на стержень и простя

и опылял тычинку пестик

в уста гвоздикою гвоздя

 

но ты! сирена! стыдный хохот

над плёсом высохшим повис

и мясодонт свой кажет хобот

в твоё межножие впиваясь

 

ату! ату! табань на кичку

меж двух лодей нырнул злодей

и непрестанно катит кичму

ручьями днестр золотой

 

танчук танчук кричу: постой

 

4.

 

ах деркето сколь стала поката

твоя девья нащипана грудь

и зубное стократно стаккато

двоетыквием выгнутых гурд

 

плод граната разломан ищите

в нищете своих лядвей таясь

и в тщете железы щитовидной

выступает стопой танаис

 

там меж доном меж домом и тонью

где обрывчаты тени костров

заливная багрянится отмель

шелуху чешую костеря

 

на глухой и протяжной поляне

ольгу душат древляне кошмой

и прикрывши свой срам попелюхой

заправляют одесский кичман

 

дыроколом деркето играя

попирает ногою ехидн

и над чашей пустою грааля

изгиляется лазарь хидекель

 

где полынь и емшан хорохоря

выспевая в азийской ночи

водяницы идут хороводом

в рот засунув по локоть онучи

 

и чингою ичигами густо

пахнет степь меж днепром и днестром

италийская зреет капуста

укушаема голой десной

 

ало степь ковылём ковыляя

фиги финики в веник ростя

там за калкой окой и куялой

пробирается с хлебом остяк

 

а деркето побита дрекольем

остаётся* в заморских гостях    (* отдаётся?)

 

5.

 

а деркето внизу дырковата

торговалась и мявчила ваты

от друкарни и дырохвата

уклоняясь спеша торовато

 

на товар и мониста дырявы

променяла испод и панёву

а в тирасполе поле хлеба

и камбаба внизу голубень

 

над – ширяется лысый орёл

под – шныряет рогами козёл

он козу в козубае обрёл

длинношёрстну с роскошной косой

 

рот а также иное дырой

день распахнутых настежь дверей

и хозарин кошерен еврей

он деркето приносит даров

 

три окота с гугнявой овцы

в три охвата у голой сосцы

таковые он овном осцыт

в осциллирующий ундулит

 

у ундины радит и кулит

у ушкуйника шконка шалит

и шелом на чело напялив

вид его диковат

 

а деркето восклав на сосцы

воск пчелиный и шерсть с овцы

во влагалище сунет квасцы

дабы сузить сосуд

 

дабы оной лонной дыры

не касались народов дары

оной стоимостью в динар

и три драхмы

 

так деркето беркутом взмыв

паче выше сих древлих фив

в каковых порождён был сфинкс

и анальный богини сфинктер

 

только финик свой взяв на взвод

гнев богини нун воззовёт

и на оном подъяв выше звёзд

на последний заезд

 

ах деркето!  котом заест

твою нежную завязь

 

принесёт тебе семя аист

между двух голубиных яиц

 

ах деркето! тебя касаюсь

 

/27 февраля 1998/

 

* “Она была очень некрасива, туберкулезного вида, с желтыми прямыми волосами и ногами, как у таксы. Но она была так умна...

   Иногда я оставалась у них ночевать, причем Осипа отправляли спать в гостиную, а я укладывалась спать с Надюшей в одной постели под пестрым гарусным одеялом. Она оказалась немножко лесбиянкой и пыталась меня совратить на этот путь. Но я еще была одинаково холодна как к мужским, так и к женским ласкам.”

(Ольга Ваксель, “О Мандельштаме” /из дневника/, публ. Серафимы Поляниной, “Часть речи”, №1, альманах литературы и искусства, Нью-Йорк, “Серебряный век”, 1980, стр. 251)

 

 

3. ПИГМАЛИОН В РАЗВАЛИНАХ ПАНТИКОПЕИ

 

                              (публикации не подлежит)

 

                    “но не иссякла в памяти струя

                     твоя”

                     (ю.медведев/автор)

 

печальных строк владыки бекбалыка

горча на язычке твоей свечи

сладчайшею сиреневой облаткой

власа ты русоглавая сведи

 

на треугольнике дробимому квадратом

о снежнолицая сирена уст местами

кадавром водянистым и картавым

ты студенистой говорящею медузой

 

тритоновидный запах несмешаем

с сим лежбищем всех бегемотоо-

бразные собратья взывающие к

волокн пространства волоокая окинь

 

полёт зерна над выцветшим столом

стуловерчение вращение меж бёдр

поята наказующим ослом

переходящим эту лету вброд

 

но не иссякла в памяти струя

ещё дрожит последняя струна

ещё поёт прощальная свирель

мне сердца междуножие сверля

 

2.

 

так не в такт попадая

барабаны войны

ты молчишь пасифая

рогом въята вельми

 

бык на пук нападая

ик игрой твоих икр

ты молчишь навзикая

теребя пальцем клитор

 

ах камыш и тростинка

ствол твой тонок и гол

весь твой пол сотрясаемый

между лядвей и игл

 

и колеблется лоно

над коленами калл

и до ужаса полон

твой глубокий фиал

 

3.

                          п.пушкину

 

парфеноном портиком понтификом

в распорках крестовидных явлен трубный зев

налитых силиконом гелем солончаком парафином

многочлением безсосковых псевдо-млечных желез

 

а на плоскости грудной подключичной и подвздошной

простирается поросль плацдармом для лунных войн

дочери вечности по поводу грозди винограда повздоривши

гекубы и гекаты вой

 

сначала мать а потом и мачеху (эдипов комплекс в квадрате)

утолив катетером самую бескрайнюю плоть

дослужившись сужением зрачка и очка до кавторанга

надевать на кобылу потник

 

в попотении потягиваясь танагучи и йоайо кусума

кусаема за сосцы в галлерее гертруды стайн

нарывала рука и роскошная грудь колосилась

член стоял

 

немочь сонная одолела

извивался во рву ревуном ревя

и головка отгнив по периметру отвалилась

всё просил ревеня

 

всё просил киселя толокна солода прокисшей морошки

извивалась дева под ним как хребта лишённый червяк

отгрызал по куску и с тоскою выплёвывал крошки

распевал чибиряк-чибиряк

 

а на небе четыре луны гологрудые гонялись гуськом друг за другом

надкусив зубами венозную кровь пил и пил

и пиликал на губной гармошке и задней ногою дрыгал

груди мял и лепил

 

экой выискался пигмалион галантно лепя галатею

по сосцам железной линейкой шлёп и шлёп формовал

и на лоно намазывал слой гуталина

петлюра бомж неформал

 

4.

 

некрофил на печёную картофелину тупо и долго смотрит

рядом уотер стрит и пестрит в глазах его город-смерть

в филадельфии проживающий человек по фамилии смоткин

проиграл картуш в шмен-де-фер

 

негролюб гуталином белую деву чистит

а у девы цистит и разверстая вульва свистит

в честь натальи басиной месячных выпускает а.басин “числа”

а у левина (или у левитина) сологуб синусит

 

не любя но лепя и лупя по продолговато-овальным сиськам

сиська с писькой* и око слепое разницу всё же поймёт

и поймав удлинняет подобно русским сосискам

и склизким сибирским пельменям

 

в рот беря этот сморщенный сосок с коричневым вокруг ареолом

одновременно пальпируя дабы соки и млеки извлечь

а дева невинная при этом орала

вобрав в себя поэта на треть но забывши на спину лечь

 

отчего случилось склещивание приведшее к вывиху полового члена

послышался в ночи небывалый чук

и сломал его об колено

словно турской трубки чубук

 

* sissy spacek, в русской транскрибции (моей)

 

5.

 

так закончилась история нью-йоркского псевдо-пигмалиона

описанного шоу и поставленного бродвея офф

сцену представляло разверстое женское лоно

и вместо музыки звучало протяжное охх

 

о чём гала написала гнилую рецензию в журнал “гранд стрит” но не взяли

вызрели бобоны на смуглом пигмалиона плече

мухи ложноножками в алой калле завязли

декорации писал полищук

 

но не сякнет в памяти горячая струя разбуженного лона

не всяк и памяти лишен отверзне деве ложесна

куда входила уже пятая колонна

пигмалион же (он же наивняк) лажанулся

 

из уст в уста уставом строевой солдатской службы

сия история достигла многих уш

канал введенья был квасцами явно (и намертво) сужен

огарок был потушен

 

в ночи мадам пардон когда все кошки серы

когда се мнится жаркой алой и сырой

побочным отпрыском сирен эсэсэсэра

или пропащею из сормова

 

турнепсом свёклой кормовой огромной чёрной редькой

по дюпюи была наказана она

и дева маком астраханским рдея

на жопу примеряла ордена

 

6.

 

вспоминая о том бекбалык

не касыды а джир слагал

видя зрением боковым

искривлённый корень калгана

 

тот который мужу даёт

пусть не жизнь напряжение жил

и в комызе струна поёт

я о чём уже доложил

 

так на вотер стрит

галатея не спит

ужемлением грыж полна

а над городом спид

или раком вспять

голубая как стыд луна

 

и поёт струна

и течёт струя

так на память на темя на плешь

и чепоров эдгар

боровик стуруа

для газет об этом напишут

 

и узнает мир

как сломался хер

в глубине ея галатей

и молчит омар

и поёт комар

славу некой на “г” галине

 

посвятив ей джир

что сказал бы шир

на такой нью-йоркский кошмар

и молчит клошар

и скандал в клошмерле

... и задумались кореша

 

/28 февраля – 2 марта 1998/

 

 

P.S.  УРОМЕТР ОН ЖЕ ПИПИМЕТР

         ФАНТАСТА ГОЛОВАЧЕВА

 

                          “сознание рванулось из ... вклеености прочь”

                          (биленкин)

 

                          “длинные, сильные ноги...”

                          (вильямс)

 

                           по-настоящему мне нужен барометр,

                           чтобы знать, когда я себя хуёво чувствую

                           (АВТОР)

 

“тогда какой-то злобный гений

стал тайно” раздвигать колени

“забыв о том что он евгений”

совместно с харьковскою кодлой

он поступил ужасно подло

подросток с зрелыми прыщами

он был вонючий склизкий потный

презря мошонки опущенье

“я враг небес, я зло природы”

голованивськая марина

кровями тощими кормима

взирала на свои портреты

в растворе главного виома

сквозь вихри пышной шевелюры

и пела славная виола

трефной заета шелухою

он фалерист он грозен фаллом

ему фамилия лапарра

дриады прыщут в спину фавнам

бильярдно стукаясь лобками

 

вышла девушка с сеткой эмкана

поясная звезда экрана

на пышных волосах с ослепительно-белой фигурой,

сверкавшей множеством пряжек, застежек, карманов и поясков

множеством губ и сосков

сквозь её голубую завесу

тёплой плоти телесной

крупный рот не портил

но потреблял

прозрачно-розовый бульон из жубо

и амарантового хлеба

солёный папоротник

и вино шушу

 

... и прыгнул в кресло метров с четырех

на лядвеи двуногих черепах

а симон 30 лет уж визенталь

я пью арктический с ним вискатель

почти уже по времени касаясь

и вынул из копира таблетку кассеты

 

хозяйка медной зловредной горы

мощными грудями казбек и эльбрус

мыльный пузырь ... зернистой икры

каждая икринка размером с арбуз

 

ножные икры животной жены

по самое лоно обнажены

урина сливаясь по ним желта

скопилась внизу живота

 

трёхногие губру бегут по пятам

и кат доволен кота попытав

шкарупа шкарупа промыта крупа

для живота куропатки

 

сознанье рванулось рвануло что дом

и толпы согласно запели “те деум”

и ухнула в бухту каната тады

и пр (и тээс) и тэпэ и тэдэ

 

и тчк зпт два тире минус плюс

и маршем маршан по марше о пюс

и маша мне машет трусами сквозя

пос(тп)лед запихав в саквояж

 

урометр он же пипиметр мышь

уронит во сне и послышится шум

и кашу варя из прогорклой крупы

на ляжках капризен капрон

 

* * *

 

диана кривоссачкина очнись

блесни неистребимыми очьми

солдатовой венеры что прыщьми

вельми богата чрево прищемив

 

и выкинув четырёхдневный плод

что инги толстопятовой послед

и маргариты косолаповой вослед

стихом был биофак во мне воспет

 

се васька кот, рональд богатырёв

альберт агапов, фима-юра глушанков

се нуссберг лэ в объятьях баргеры

лобзания прияв от т.глушковой

 

в заглушку оных сыплется труха

невыразимых о! и несказим

сих персей бастионы*; каземат

того что ниже вялого пупка

 

о поле! о луна над ним, тухла

о лопоухий ученик тебя, назым

 

в одну шеренгу движутся низы

из таковых амброзия текла

 

* ПеРСИ ж. мн. грудь, передняя часть тела, отъ шеи до живота.

   ПеРСИ, стар. выступъ городской стены, родъ бастiона.

   102

(Вероятно, у Даля. Записать – записал, а сноски не дал. – Сост.)

См. также: Стрикусы, пороки, – стенобитные орудия, род таранов (bеlier) [прим. автора], А.Бестужевъ-Марлинскiй, “Роман и Ольга”, повесть о новгородском вече

(Прим. из романа “Хотэль цум Тюркен”, неопубл.)

 

* * *

 

из таковых мальвазия текла

и юбка что флаконом из стекла

(по шолохову) шорохи любви

распространяла с запахом вельми

 

глицинии по портику вились

по попе и по парусу что ввысь

на итаку стремился о нияз

и аргентина что забывши оный яз.

 

сдавала устный трепетной (куной)

в которую поглубже окунай

и сеть обряще тощих окуней

в окно зад выставив и таковым икнув

 

да тако сяко такубоку танк

и хокку что прошедши ОТК

по вере марковой подписаны в печать

меня гнетёт тоска или печаль

 

бездвижие межножия* и цель          (* см. ниже)

собою явит лиловату щель

в которой сок (цикуты?) беловат

о этот зад о этот вид белль вю

 

мадам ахматова что снится мне порой

разверстым кратером зияющей горой

по отто вейнингеру (эстер вейнгер?)

подобно клёну опадает хер

 

увял мой зад последним пуком астр

я составляю горестный реестр

потерь необретённых и проторь

и пуговки пугающих порток

 

урометр показывает сушь

и облак ураганами несущий

застыл над морем зевс в данаю сунувший

свой хрящ а нимфы тростником в лесу

 

всё гнулись и играя на свирели

седые вепри землю носом рыли

 

* * *

 

на носокрыльях выступил не прыщ

но проще д.самойловым из пярну

в пустом пространстве ССП воспрянув

в переложениях снискавши пищу

 

пищит (но тихо) а-а-а кряхтя

он переводит де труа кретьен

платя за это дебетом кретинам

и диабет леча жуёт крахмал

 

фламенка о! и кардиологом к мадам

приник а.г. (меж ног хлопочет мейлах)

был кратер опушён роскошным мехом

с пробором лысый возникал адам

 

он пил портвейн горестный агдам

за неименьем лучшего в массандре

мадам кассандра потрясала телесами

скрипя под редактурой а.г.дымшица

 

скрывая лифчик лившица от (взора)

она явилась полная аврора

звездою севера пальмиры ветви пальм

ей премию отмазав таормина

 

и мазл тов! вопил скрепясь давид

переводя остатки от нистадки

несладки оны но пищух давить

зазорно поведением не стадным

 

в семье тарковских с кончаловскими слиясь

да будет дружен оных муз союз

 

* * *

 

не фантастикою а фонетикою школы тарту

по гаспарову лотману оленьке седаковой

оседлав ганзелкою и зигмунтом татру

оселедец бульбы точить оселком

 

платит альма матер деревянными но знатно

таковые меняют в госбанке на злато

разъезжают комы и камо кому

всему миру требуется структуралистики хомут

 

остальным постмодернизм в стиле бори гройса

сиди в копенгагене и у камина грейся

глядишь и полухина протащит под килем

или пообщаешься с канцлером (гельминтом) колем

 

шастают по миру шестернёю шестизначные кумиры

выросшие на стругацких по набокову спецы

набивают гранатами и грантами карманы

отставные “переводчики с ...” и совписы

 

двух миров слияние (в экстазе на унитазе)

коллоквиумы и симпозиумы конференции съезды

хеленукты вселенские поганые униаты

остатки на западе возрождённого союза

 

мондавошки науки и лейбница монады

заползают щекоча в изящной словесности междуножье*

заседают в ницце гренобле монако

а я меланхолично лежу в божедомке

 

ибо каждому своё (не помню – нужно ли – по латыни)

но на весь совпис ещё не отлито поголовной пули

в литературках по-прежнему аллы латынины

и даже обзаведшиеся дщерью юлией

 

вылизывает лившиц фонякову промежность

ирина прохорова хочет сразу и вайля и гениса

на командных постах постаревшие помрежи

давно утратившие признаки пола и гениталии

 

но велик союз ярмарочного пряника и музы

производят продукт и в невыросший ус не дуют

и не хватит на них ни калашникова ни узи

на весь их неудалимый и неделимый

 

( * из лесикона буддолога и астролога танчука)

 

* * *

 

прощай моя синхронная

забава синхотронная

оставим академикам

чего-нибудь жевать

но то моя коронная

ты грамота охранная

моделька и аделька

и ампулу вшивать

 

в разгуле этой вшивости

мы всё ж пребудем в живости

и в одинокой радости

чтоб часом не зачать

нонконформисты в шопоте

а педерасты в лживости

творят по миру гадости

фанфарами* звуча                  (* и ненюфарами)

 

даёшь же санта барбару

тышкевич и жванецкого

даёшь мадам киркорову

подставив утлый таз

и памятник анн арбору

поставим в стиле греческом

российскую кикимору

с инскрипциями ТАСС

 

а мы а мы далёко от

чтоб в щёлку не подглядывать

в монтрё (не в монтерее чать!)

......................................................

...................................................

остались кость догладывать

тугой живот поглаживать

молчанием лечась

 

/2 марта 1998/

 

 

… несколько протяженно (и заумно), но произведено – не без участия поминавшегося жоры бальдыша, не говоря за г.г., вдохновительницу…

 

(14 декабря 2005)

  

 

на первую страницу 

к антологии

<noscript><!--