на первую страницу 

к антологии

 

 

ПОСЛЕВКУСИЕ К БОБЫШЕВУ

(приходится читать и такую гнусь…)

 

… подлеца и ЛЖЕЦА надо сказать девочке-димочке бобышеву

которого печатают в мариуполе – по месту прописки

там на югах и не такое говно сожрут

а в питере…

в питере знали и знают его слишком хорошо

в основном как поэта

а что он к этому ещё и подлец – дело десятое

 

обгадив посильно бродского, а заодно и уведённую у него марину-марианну, димочка не поленился проехаться и по мне

перевирая факты – методом соловьёвых-клепиковых и плешивых соломош

 

шуточки про ахматову растрепал ему протежопник иваск (нарушив тайну редакционного портфеля, что характерно) и сомневаюсь, что он их читал – так, слышал звон

 

слышит и по сю:

“Впрочем, техасские профессора присматривали (а их, по Кузьминскому, надобно было вешать) и посылали сотворяемое на внешнюю оценку – ну, хотя бы для отчетности и ради чистой проформы. Так я узнал о его бесчинствах.” (д.б.)

 

профессора в 1-м томе были “для порядку”, да и было-то их всего 2: джончик боулт, давший мне издателя, и сидней монас (сенька монастырский), вытащивший меня в техас…

а иваску на рецензию 2-й том дал мой издатель кленденниг (хотя я предупреждал его: только не эмигрантам! любому американцу-слависту – пожалуйста…)

пришлось просто переделать том – выросший вдвое – на два, и выкинув заартачившихся двух “сироток”… (двух «б»)

 

“кокой” я для него никогда не был, за несколько эпизодических встреч 1967-75, а лишь для шемякина и младых моих “полуученичков”, от кривулина-куприянова до чейгина-ширали и прочих

 

и НАГЛУХО не помню, что я был у него когда-либо в гостях

у меня – пару раз случалось

и на лен.телевидении, и на улицах, и на дне рождения охапкина (где-то описано мною)

 

а так, даже встречаясь –

“расстались, вежливо шурша чешуёй”, словами арт-критика тупицына в писме мне, 1979?...

 

уважал я его за стихи

и только

 

поэтому и не возразил со-устроителю «фестиваля поэтов» в нью-йорке, декабрь 1987?, проф. джерри янечеку, когда помимо приглашённых мною на нём нарисовался самоходом ещё и поэт бобышев

хотя я его и не звал

 

голову для побиения (равно и морду) я ему никак не подставлял, не будучи мазохистом, просто, помнится, предложил помириться мизинчиками – что и сделали

что он читал не помню, поскольку сам был перманентно пьян, расставаясь с ведьмой танечкой (об чём мои поемы «про ето», 1987)

 

а в «мулете» деланной с толстым в 85-86-м, такого я не припомню:

“… а в журнале "Мулета" можно увидеть его на парижской улице (из одежды – лишь цилиндр на голове) с отъетым на Западе брюхом и крашеной пипкой.” (д.б.)

 

парашник, однако

и цена его «мнимуарам»…

видел где-то и слышал звон…

 

“Вообще-то он буквально перебрался с дивана на диван из Питера в Техас с борзыми собаками и женой Мышкой: "Мышка, портвейну!", которая, инженеря по-малому, кормила всю свору.” (д.б.)

 

инженером был вовсе сам бобышев, а моя супруга, ландшафтно-парковый архитектор «ленпроекта», в техасе была вынуждена мыть сортиры в музее, на что и делали с ней антологию

 

критику в адрес таковой – не жены, а антологии – вполне опубликовал бы в ней, как свидетельство вкуса и эстетики “ахматовских сироток”, да поздно

 

словом (словами д.б.):

“Том "Лагуны" вышел "без двух Б", но зато со всеми своими замечательными пакостями.”

 

… и я без этих двух “б” вполне обошёлся

 


привожу отрывок мнимуаров д.бобышева – без изъятий и изменений:

 

 

Дмитрий Бобышев, ЧЕЛОВЕКОТЕКСТ

 

“Затем приехал в Америку и я – вот именно что за счастьем...
С Иосифом мы не общались, и он избегал пересечений со мной слишком даже заметно. Но однажды я позвонил ему, и мы поговорили по телефону: предмет был выше наших разногласий, поскольку касался Ахматовой. Дело в том, что, несмотря на невероятную популярность ее стихов, а может быть, и вследствие этого она вызывала (и вызывает) жгучее раздражение у любителей привлечь к себе внимание публики. Михаил Бахтин объяснял такой феномен карнавалом, а дедушка Крылов толковал иначе в басне про слона и кого-то там еще. Тогда дополнением к слону оказался Константин (Кока) Кузьминский.
Человек, немыслимый без раздраженного или восхищенного окружения, он возник золотистым чертом на фоне питерского андеграунда в начале семидесятых, выдавая себя за главу собственной поэтической школы. Уже это вызывало к нему неравнодушие. Помню, Коку привел ко мне в коммуналку на Невском проспекте один из его "учеников". Я снимал там комнату с окнами на неоновое слово "Родина" и на стрелу, указывающую направо, где в глубине находился одноименный кинотеатр, и, когда у меня появлялись посетители, старушки-соседки выглядывали из своих дверей: кто пришел? Тут они просто вывалились в коридор. Еще бы! Молодец был одет в козью телогрейку навыверт, прямо на голое тело, из-под бороды виднелся латунный крест на цепи, но и этого мало. На нем были невиданные кожаные штаны, а в руках в качестве трости он держал полированную корягу. Футурист жизни, да и только! Штаны оказались наследием улетевшего в Париж художника Шемякина, но Кока сдергивал их при первой возможности, в особенности – перед камерой. Выпущенный Шемякиным "Аполлон-77" содержит фототриптих голого Кузьминского... на шкафу, а в журнале "Мулета" можно увидеть его на парижской улице (из одежды – лишь цилиндр на голове) с отъетым на Западе брюхом и крашеной пипкой. Но это была лишь интермедия.
Вообще-то он буквально перебрался с дивана на диван из Питера в Техас с борзыми собаками и женой Мышкой: "Мышка, портвейну!", которая, инженеря по-малому, кормила всю свору. А Кока, вывезя поэтический самиздат, собранный им с Гришей Ковалевым, прославлял себя и печатал эту едва разобранную кучу в многотомной антологии с позорным для любого футуриста названием "У Голубой лагуны". Не знаю, при чем тут борзые, но идея была в принципе неплохая, даже хорошая, и для многих авторов "Лагуна" оказалась единственным шансом мелькнуть в литературном контексте. Однако Кузьминский же и портил все дело. Помимо его все-таки, наверное, клинической страсти к обнажению, называемой эксгибиционизмом, ему была присуща еще одна сопутствующая особенность: он ненавидел поэтесс. В той же "Лагуне" у него была собрана коллекция, как он называл, "менструальной поэзии", содержащая действительные образцы рифмованных глупостей наших сестер по жизни. Ее украшал один образчик, выхваченный из-под пера вполне мужчинистого Олега Шестинского: "Она наморщила свой узенький лобок..." Ну что ж, тогда к этой коллекции я бы отнес и название самой антологии.
Понятно, что при всем при том Ахматова представляла собой слишком крупную цель, чтобы по ней промазать. И Кузьминский стал на этой мишени упражняться.
Разумеется, проект антологии находился под наблюдением (финансовым, но и не только) Техасского института современной русской культуры в Голубой лагуне, – вот откуда и вынужденное название антологии. Скушав этот компромисс, наш ниспровергатель банальности уже свободней пустился самовыражаться. Впрочем, техасские профессора присматривали (а их, по Кузьминскому, надобно было вешать) и посылали сотворяемое на внешнюю оценку – ну, хотя бы для отчетности и ради чистой проформы. Так я узнал о его бесчинствах.
Прежде всего, он там вознамерился напечатать мои ранние стихи, а я ему разрешения не давал. Более того, узнав о его планах еще в Питере, я ему недвусмысленно запретил это делать, предвидя, в каком оформлении или с какими комментариями они смогут увидеть свет. В тот же том и так же не спросясь, он собирался поместить и Бродского, и Наймана, который тогда наложил запрет на любые свои публикации на Западе.
Вообще-то, положа руку на сердце, я мог бы второй ладонью закрыть глаза и смотреть на происходящее со мной сквозь пальцы: ничьи тексты не проиграли бы от честного сопоставления с другими. Но составитель под тем же переплетом собирался пристроить и свои собственные антиахматовские упражнения. И я решил действовать.
Я легко раздобыл нью-йоркский телефон Бродского и позвонил ему из Милуоки, сказав с первых же слов, что обращаюсь к нему по делу, касающемуся его самого, а также имеющему отношение к памяти Ахматовой. В чем оно состоит? Я изложил. Да, он слыхал о Кузьминском и его затее и не придавал этому большого значения:
– Но если тот порочит Ахматову, это меняет дело.
– Да, именно порочит. Причем у него таких стишков припасен целый цикл. Наизусть я их, конечно, не помню, но могу пересказать.
– Нет, не надо.
– Все-таки хотя бы одно, просто для сведения... Называется "Ахматова жена" – понимаешь? Некий Ахмат покупает на базаре баранью голову и велит жене ее сварить. Ахматова жена ее варит плохо и долго. Тогда Ахмат начинает жену сечь... Ну и так далее.
– Нет, нет, в таком я не участвую. Я этого не знал. Я немедленно забираю оттуда свои стихи.
– Я тоже буду сейчас звонить издателям. Увы, запретить это безобразие мы не можем, ибо – свобода, а не участвовать имеем полное право.
Вдруг он спросил:
– Ну, как тебе в Америке?
– Ничего. Трудновато, но интересно.
– Тебе – интересно? Что же именно?
– Да многое, если не всё: краски, лица, природа...
– А-а...
Разговор на этом закончился. Том "Лагуны" вышел "без двух Б", но зато со всеми своими замечательными пакостями.
Несколько лет спустя я был в Нью-Йорке на конференции славистов и заодно зашел на "русское мероприятие", состоявшееся в трапезной православной церкви на Манхэттене. Церковь была памятная: там я венчался вторым браком, хотя венчание было первым, и не только для бракосочетающихся, а и для молодого батюшки, которого за глаза называли "отец Мишка". Первый блин в конце концов испекся у нас комом, но дело не в этом. В пику славистам "отец Мишка" каким-то духом собрал со всего света, как он считал, передовые силы поэзии, и они у него в церкви выступали, якоже футуристы в "Бродячей Собаке": претенциозно и карнавально. Когда я вошел в трапезную, где когда-то после венчания игралась моя свадьба, Анри Волохонский, приехавший из Израиля, опасливо покосился глазом из-под огромного бархатного берета, напяленного на средневековый манер. Затем выступила выписанная из Австрии Елизавета Мнацаканова в островерхой конической шапке звездочета. Читала она "Песни гнойных сестер". Конев, владелец эмигрантской империи звукозаписей, поправлял микрофон, сияя двумя рядами златых зубов. Ждали Кузьминского. Прошел слух: "Уже приехал, опохмеляется внизу, сейчас будет"... Явился потный, видом пародируя "отца Мишку", – в африканском подряснике на голое тело, с крестом на цепи. Читал "Вавилонскую башню", по определению не законченную, имитируя язык суахили. В перерыве подошел.
– Что ж вы, Дима, оставили мою антологию "без двух Б"? – упрекнул он меня, повторив свою шутку.
– А не надо было позорить Ахматову, Кока.
– Я так и знал! Ну, если хотите, можете мне набить за это морду.
– Немедленно и с большим удовольствием.
– Одну минутку! Это надо запечатлеть для истории. Я должен позвать мою придворную фотографиню.
Пока устанавливался штатив, я, примеряясь, одной рукой взялся за золотистую бороду, а другую занес над головой. Мы сделали зверские лица, блеснула фотовспышка, и обе заинтересованные стороны, учтиво попрощавшись, разошлись.
Вдруг пожелал опозорить Ахматову талантливый Алексей Цветков, одно время надежда эмигрантской поэзии. Заявил в каком-то интервью: "Действительно, монахиня и блудница, и каждая строчка – предсказуема, как гимн Советского Союза..." На очередном "славянском базаре" я проснобировал его. К чести Цветкова, он прямо обратился ко мне:
– Это из-за Ахматовой?
– Ну конечно. Как вы могли оказаться таким противоестественным последователем Жданова?
– Извините, сам не знаю, как так получилось...
Как? Он в то время кооперировался с Лимоновым – вот и ответ. Но раз извиняется, надо простить, и мы пожали друг другу руки.
Иное дело, что к 100-летнему юбилею Ахматовой ее полное и повсеместное признание вызвало, как водится на Руси, уродливые явления и даже попытки культа.

Пооткрывались самочинные коллекции, домашние музеи. Один из таких причудливых собирателей призывал обмениваться "ахматовицами", как ярлыками в Орду, – то есть строчками ее стихов плюс засушенный лист или птичья лапка – мол, помогает от присухи и почечуя...
Конечно, в ответ на такие глупости пошли походом занимательные литературоведы – конечно же, не против них, а против Ахматовой. Даже журнал "Звезда" напечатал ряд связанных с ее именем материалов, задевших мое представление о справедливости, и я написал им письмо, но его там не напечатали. Пришлось отдать его в нью-йоркский "Новый журнал", который не всегда доходит до места. Впрочем, вот оно, это письмо.

 

О гонителях и жертвах

Когда в 1989 году во всем мире отмечался 100-летний юбилей поэтессы, "Звезда" выпустила отдельный ахматовский номер, и это было замечательным и достойным актом признания ее славы.
Мне тот выпуск памятен еще и тем, что именно в нем "Звезда" впервые напечатала мои стихи.

 

В 1996 году исполнился еще один юбилей, связанный как с Ахматовой, так и с журналом "Звезда", – годовщина того самого ждановского доклада и всех событий, ему сопутствующих.
Журнал не забыл об этой годовщине и поместил относящиеся к ней материалы. Плохо лишь то, что они оказались либо спорными, либо поданными некорректно. В меньшей степени это относится к обнародованию прежде закрытого и интереснейшего документа – стенограммы прений по докладу Жданова на писательском собрании в Смольном (публикация В. В. Иоффе в № 8 за 1996 год). Вениамин Викторович, мой старинный приятель, является одним из руководителей общества "Мемориал", и я полагаю, что он умело и внимательно обращается с документами. Но стенограмму, опубликованную на страницах "Звезды", с трудом можно назвать документом, ибо напечатана она не полностью. Без каких-либо редакторских объяснений прения по докладу Жданова приведены в ней лишь частично. Мертвые, как известно, сраму не имут. Вполне вероятно, что, если бы выступавшие в тех прениях писатели дожили до наших дней, им теперь было бы стыдно. Но также вероятно, что и нет. Почему же "Звезда" выборочно пожалела лишь некоторых из гонителей, применив к ним, словно вид привилегии, цензурные ножницы? Да потому, что у некоторых из них остались родственники, которым это не безразлично. Я себе представляю, каково, например, поэту Льву Лосеву, живущему в Америке, было бы увидеть выступление своего отца Владимира Лифшица, а прозаику Вадиму Нечаеву, живущему во Франции, выступление своего отца Виктора Бакинского среди речей гонителей Ахматовой и Зощенко (а также журналов "Звезда" и "Ленинград"). Конечно, им было бы это неприятно. Но ведь это факт, что их отцы выступили с осуждением, и Ахматовой, жившей тогда и там, было больней: за такими прениями могла бы следовать и пуля в затылок... До пули дело не дошло, но дальнейшие события были отнюдь не "боем бабочек".
Опубликовав одни выступления писателей и не опубликовав других, журнал превратил этот острый политический и историко-литературный документ эпохи в произвольную иллюстрацию.

 

Я, конечно, знал, почему "Звезда" не напечатала моего письма, – не только потому, что им нечем было ответить на упрек самому журналу. И не только из-за тех имен, которые они скрыли в своей публикации, а я назвал. Но я упомянул еще о подспудном и долго скрываемом процессе: борьбе за сотворение мифа и памятника Бродскому, а иначе – … о битве памятников.
Еще при жизни наш прославленный современник был удостоен бронзового изображения: талантливая голландская скульпторша изваяла его бюст в натуральную величину и отлила его в бронзе в двух экземплярах. Один она оставила у себя, а второй был выкуплен Иосифом с помощью Михаила Барышникова, его финансового партнера по манхэттенскому ресторану "Самовар", и передан музею Ахматовой в Фонтанном Доме. Я его там видел. В экспозиции ему места не нашлось – он бы сразу затмил все экспонаты, относящиеся к истинной "хозяйке" Фонтанного дома, и его пока поместили в служебных помещениях, откуда он явно выпирал наружу. Он стоял на шкафу (подлинник, принадлежавший родителям поэта) с надписью "Библиотека И. А. Бродского", где среди знакомых мне книг я увидел памятных Дос Пассоса и Сент-Экзюпери, которых он мне не вернул, а теперь уже – всё, музейная собственность...

 

Полированной темной бронзой бюст чеканил свой профиль, полуоборот и анфас (я его обошел) даже не с достоинством римского патриция, а именно что с величием кесаря, и я понял, что он тут будет распоряжаться по-своему.
Набравшись духу и чуть разыгрывая пушкинского Евгения, я погрозил ему пальцем:
– Ужо веди себя здесь хорошо!

 

Мне живо представилась длинная очередь неустановленных памятников с протянутой потомству рукой – установите! Вот – памятник Блоку, Вячеславу Иванову, Мандельштаму и Ахматовой, да и Михаилу Кузмину... Да и Клюеву, и Есенину... Даже Тихону Чурилину!
Вдруг впереди всех в очередь становится Бродский.

Памятник Анны Ахматовой (бронзово):

– Извините, Иосиф Александрович, вас тут не стояло!

.....................................................конец первой книги…”

 

http://litzona.com.ua/bobyshev_text4_4.html

 

… ахматолюб бобышев кстати не знает, что «слова жданова» о монахине и блуднице – принадлежат вовсе даже эйхенбауму, 1925 – поскольку и не открывал помянутый-критикуемый том (см. 2А)

 

 

P.S. (от ККК):

 

… бедная ААА

с каким говном она якшалась

впрочем, и выкормила этих дюжих сироток – обширными сосцами

а одного и “уклала у койку”, о чём теперь известно, практически, всем

окормляя и посмертно – кэнноновскими стипендиями

 

жирует ахматовская мондавошь

вычетом покойного оси

но и тот авторитетом – попользовался…

 

“человеком” димочку назвать как-то стыдно

а всё остальное – в стихах, в томах антологии 2А и 2Б и где-то ещё

 

(2 мая 2007)

 

 

ПОТЦ СКРИПНУЛ

 

иваск об бобышеве (и маяковском):

 

"Бобышев не повторяет "задов" обветшавшего уже авангарда, будь то заумники, обериуты, сюрреалисты, и он глубоко чужд сумасшедшему беснованию новейших бого-и-чертоискателей."
/Ю.Иваск, Вестник РХД, №134, 1981, стр.184/

(Антология, том 2А, в эссе «Заумник Иваск», моём

http://www.kkk-bluelagoon.ru/tom2a/sl2.htm)

 

второй эпиграф не хуже:

 

"Мечущая громы и молнии неистовая Цветаева – сродни торжественно-гремящему или даже рыкающему Державину. Цветаева, герольд Белой Гвардии, и Маяковский, орала-мученик Красного Интернационала – пра-пра-правнуки певца фелицы, НО КАК ОБА НИ СТАРАЛИСЬ, ВСЕ ЖЕ НИЧЕГО РАВНОГО "ВОДОПАДУ" СОЗДАТЬ ИМ НЕ УДАЛОСЬ."
/Ю.Иваск, 1957, стр.15 в книге М.Цветаева, "Лебединый стан", 1957, Мюнхен/

(Ibid.)

 

 

АХМАТОВА И К.К.К. – ЦИТАЦИИ ИЗ МЕМУАРА Д.Б.

(и некто трижды «б» – по бобышеву…)

 

«Ахматова выслушала мои "Диалоги" с не меньшим вниманием, чем я слушал ее "Поэму без героя", и сказала лишь:
– Лексика почему-то бледна.
Я ответил:
– Это белое на белом... Как ваше "к... к... к..." выдает замешательство автора, так и здесь однообразие красок дает свою фору мыслям и интонациям.
Она, может быть, впервые остро взглянула на меня и попросила "на два дня" мою поэму.»

 

«Однажды, предъявив, задержался у входа и услышал, как охранник повторяет вполголоса:
– Бобышев, Бобышев, Бобышев...
Это он учил меня наизусть.
Фамилии у большинства из нового набора были простые…»

 

 

В ПОИСКАХ БОБЫША…

 

Юпп когда-то сообщил мне что бобыш по далю – глупый, бестолковый человек

(таки вовсе – бобыч: м. пск. глупый, бестолковый человек.)

http://dal.myfind.ru/article/193/206/index.html

 

ищем ишшо:

 

бобыш,
"мультифункциональный урод" – это не я придумал, это мне такое дали определение, которым я горжусь.

kermit73.livejournal.com/348181.html?page=2

 

Бобышев – фамилия образована от прозвища, известного в новгородских говорах – бобыш. Значение это нарицательного слова: "шутник".

(Словарь русских народных говоров, вып. 2, с. 40).

 

Бобыш был простым парнем.

 

И не опухнет ли лямбда без бобышей?

 

Я здесь – Бобыш Д. // Издательство:

 

"Словарь йоги" (127 Kb)
"Олка и Бобыш"

 

Бобыша окрутили / 1982 / Contributor: ° Jakonya

 

Так вот чуть спустя половой гигант Бобыш решыл трахнуть МОЮ ногу..

 

(два бобыша на штанах), они как раз находятся за этой стенкой.

 

– Бобыш! – рявкнул Губа, прошелся вдоль ряда стенных шкафов, открыл один, выудил хохочущего Славку.
Нувориш – это я знаю, в словаре посмотрел.

 

В прошлый раз его приварили к этой бобыше, посему бобышка может оказаться непригодной.

 

... халявная база (спасибо Очку Михалычу и существующей тогда группе "Хмельной Бобыш")

 

БОБЫШИ к термометру.

 

Сам Бобыш сейчас проживает в Подмосковье,что у него надо спросить?

 

бобыш, ° бомжуан, ° боткинариум, ° брехунец, ° бродилка

 

... я раньше считал приличной девчушкой из своей песочницы, пошла к Бобыш (дура одна) ...

 

... 14 апреля 1908 г. в Усть-Каменогорске под руководством провинциальных бродячих актеров супругов Бобыш-Королевых на сцене Народного дома. ...

 

Более существенным представляется выступление в самой Литве русских князей, вассалов короля, о которых сообщает летописец: "понеже бобыша ему свои ...

 

Полноценный комплекс для отдыха живо имитирует обстановку XXIII-века – вся территория устлана березывыми бобышами – своеобразный ...

 

… есть ещё и бобыши ясеневые

 

Наступает весна Дмитрию Бобыш

 

Так что удачи, скоро побегут маленькие бобыши по Вашему дому.

 

(25 марта 2007)

 

 

«ДИАЛОГ» С БОБЫШЕМ:

 

“Разумеется, проект антологии находился под наблюдением (финансовым, но и не только) Техасского института современной русской культуры в Голубой Лагуне ...”

(Дм.Бобышев, 2002)

 

 

ККК (из интервью тяп-ляп с мадам мариной георгадзе для «русского базара», 2003):

 

– Расскажите, как вы начали работать над «Голубой Лагуной»...
– Год я в Техасе преподавал, потом говорю: «Надо поэтов питерских, которых я собрал, начать делать сборнички». «Не трэба». Мы, говорят, Чехова изучаем, нам этого достаточно.
Был такой Джон Боулт, крупнейший специалист по русскому авангарду, хотя диплом писал по Блоку. В Московском университете учился. Единственный честный человек. Сказал, что «никогда я не буду знать русский язык так, чтоб наслаждаться поэзией». И перешел на визуальное искусство. Хотя он преподавал русский язык и литературу. Сейчас он в Беркли или в Стэнфорде. С ним мы организовали институт современной русской культуры у Голубой Лагуны. Он мне дал своего издателя в Массачусетсе, и я грохнул девять томов антологии – от шестисот страниц первого тома до девятисот страниц харьковского тома. Восемьсот страниц – киевско-одесские. И не дошел до Москвы. Сделал ручной набор, ручной клей – жена клеила, побирался на фотографии у богатеньких ИТР-ов-нефтяников. Я сдавал издателю «camera-ready copy», то есть все расходы были на мне.
Поскольку фотографий поэтов у меня было несчитано, то я помещал не одну пасквильную <паспортную, блин!> фотографию и биографию «родился-женился-учился-убился», а все, что знал о поэте, все стихи, какие собрал...
В общем, выходила антология с 80-го по 86-й год. Девять томов вышли. Было девять – и осталось девять, хотя на Интернете я уже нахожу <число> и пять томов, и пятнадцать томов, и тринадцать томов... Первый том я делал девять месяцев – нормальный срок беременности. За первый том я должен был получить то ли 10 то ли 14 процентов после проданных 250 экземпляров, то есть 600 долларов. Правда, не получил, потому что издателю пришлось платить адвокатам и так далее...

 

– Как же вы это умудрились сделать – из Америки?
– А Шурик Рихтер? А Полина Глузман? А Лев Межнер? <Межберг! блин… ККК> По Харькову – Бахчанян. Лимонов писал мне начало, потом ему стало некогда, потом, по счастью, ему почти что сломали ногу, и он застрял в больничке, и от нечего делать написал мне на больничных рецептах целый эпос о Харькове. Потом вышел на Милославского в Израиле, и все из Юрки Милославского вытянул. Потом нашел аптекарского сынка Сашу Верника – его задействовал по Харькову.
– И все на свои средства?
– На зарплату жены-уборщицы, которая по профессии парковый архитектор ландшафта, но единственную работу, какую я мог ей найти, это – музей, где она чистила серебро и мыла сортиры, а потом приходила и клеила макет... Шестьсот долларов в месяц у нас было. На них мы крутились. Шестьсот страниц ручного набора – получается по доллару за страницу. Самая дешевая машинистка тогда брала 5-7 долларов... Когда подсчитал по времени стоимость своей работы, получилось 10 центов в час. За такие деньги работают только дети в Третьем мире...
Никого это не колышет! Смотрят по результатам.

Тираж антологии гноится в славистских отделах американских университетов, где их никто не открывал. В 95-м году поехал в Техас подругу замуж выдавать, а меня ребятки-американцы, мои друзья, попросили почитать. У меня с собой текстов не было. Сунулся в библиотеку – во втором томе там мои стихи. Заодно посмотрел, как читают. На первом томе было шесть штампов о выдаче. На втором и четвертом – там уже было по одному-два штампа о выдаче. Остальные были девственные. Их не открывали. Правда, Юз Алешковский, то ли в Корнеле, то ли в Йеле, прибарахлил первый томик. Одного читателя я имею твердо.
Итак, из шестисот экземпляров первого тома – 250 на «славиках» Америки, 150 – на «славиках» Европы, издатель туда тоже поставлял... Его рынок – библиотеки, потому он и мог это себе позволить: знал, что 400 экземпляров спокойно сбудет с рук... А знакомым говорил: «Нашел себе такого дурака, Кузьминского, который бесплатно делает всю эту работу».
Остается 100 экземпляров в розничную продажу. 50 экземпляров тут же купили поэты, у которых хоть один стишок был напечатан. Ну как же, теще показать... Поэт! – вон, в антологии даже...
И действительный тираж, то есть тот, который, дай Бог, попал в надлежащие руки, – от силы 50 экземпляров.

(Марина Георгадзе, «Русский базар», №12 (362), 13-19 марта 2003)

 

текст интервью с магнитофонной записи в газете приводится без сверки – зачем?!...

но – попричесамши (мой мат)

девушка боле по семейной политике спец: клан георгадзе… воюющий с кланом там нынешним (разведка донесла, вплоть до интимностей – гм…)

 

… о бобышевском маразме с другой мариной (марианной басмановой, матерью сына бродского) – читайте в «мнимуаре» бобышева – и много где ещё…

перепечатывать – ПРОТИВНО…

 

(2007-2008)

 

 

Бобышев о Хвосте (уедая соперника Осю):

 

«Алёша Хвостенко был, и значит, он есть, как выразился однажды по сходному поводу (о поэте Алике Ривине) Иосиф Бродский.
        Хвост был одним из первых русских хиппи, жил дерзко, не согласуясь с советским стилем и распорядком жизни, но у него хватало добродушия и здравого смысла не вступать с властями в прямой конфликт, как, например, это делал намеренно и целенаправленно Бродский. В результате Иосиф написал "Большую Элегию Джону Донну" и получил свою долю славы и признания, а Хвостенко спел "Под* небом Голубым есть Город Золотой", но остался на года чуть ли не клошаром, при этом весёлым и просвещённым.»

http://www.vavilon.ru/diary/041205.html

 

… даже этого не знает, уёбок: НАД небом…

 

(декабрь 2004)

 

более бобышева я читать НЕ НАМЕРЕН (даже – и паче – стихи)…

равно и малограмотного но голубого хозяина «вавилона» – диму же ж кузьмина…

 

(28 января 2008, ожидаючи едущего ко мне в лордвилль – шевчука, о чём почему-то передавали … по радио, звонят уже…)

 

 

на первую страницу 

к антологии

<noscript><!--